Максим и Настя живут вместе уже восемь лет. Нельзя сказать, что ду?а в ду?у, но нормально, как все. Настя женщина трудолюбивая, спокойная, молчаливая, слегка замкнутая. С бабами у колодца не судачит, не сплетничает. Она всегда задумчивая, ходит, по сторонам не смотрит, не замечая односельчан,  иногда не здоровается. Не красавица, конечно, но чисто женские достоинства при ней. Максим по деревенским нормам мужчина вообще хоть куда – высокий, не стра?ный, пьёт в меру, работящий, помогает по хозяйству, Настю не бьёт. Поскольку в деревне есть женщины получ?е Насти, одинокие, то он иногда навещает их, но не злоупотребляет этим. Делает он это осторожно и, как ему кажется, незаметно. Но разве в деревне можно делать что-нибудь незаметно? Настя об этом догадывалась, но обсуждать эту тему с ним не спе?ила, пока не попадётся. Она понимала, что Максим мужик видный и что Бог наградил её, послав Максима ей в мужья, что в деревне достаточно женщин гораздо луч?е её чисто по-женски. Поэтому такие ?алости мужа, как мелкий блуд, она старалась не замечать. Она и сама ему говорила:
- Може?ь ходить по бабам, но так, чтобы об этом не знала не только я, но и вообще никто, чтобы я не страмотилася перед людями, чтобы  не показывали мне вслед пальцем.
Вот так и жили – растили детей, вели совместное хозяйство, старались ладить друг с другом.  Как-то у Насти заболела сестра, которая проживала в другом селе в Азаровке. Жила одна, дети разъехались, помочь было некому. Настя поехала на неделю проведать её и помочь выкопать карто?ку (бульбу, как там говорят).  Уезжая, она наказывала Максиму:
- Максим, ты ж смотри, корову дои два раза – утром и вечером. Вообще-то она привыкла только ко мне, может первое время тебе не даться, дак ты возьми и надень на себя что-нибудь моё, она учует мой запах и успокоится.
Настя уехала.  Вечером при?ла корова с пастбища с выменем, полным молока - надо доить. Максим поставил корову во дворе на место, куда её всегда ставила Настя, и начал приготовление к дойке. Он обмыл вымя водой, протёр чистым полотенцем – всё, как учила Настя – взял ведро, скамеечку и сел с боку у задних ног. Корова стояла спокойно. Но вот она начала прядать у?ами, ?умно вдохнула воздух, рас?ирив ноздри – заволновалась. Максим поудобнее поставил ведро под вымя и потянул за дойку. Джинь, - звякнула струя молока о стенку пустого железного ведра. Корова, повернув голову к Максиму, нюхнула, начала переступать задними ногами, потом дрыгнула левой ногой и ведро покатилось по двору. Однако, Зорька с места не со?ла, крутила головой, принюхивалась – ждала, видать, законную хозяйку.
- Вот, зараза! – ругнулся Максим.
Возникла не?татная ситуация, но она была спрогнозирована Настей, поэтому особых затруднений не вызвала. Максим по?ёл и надел Настин платок. Опять уселся на скамейку, повторил попытку. Корова опять затопталась на месте, норовя опрокинуть ведро.
- Нет, - подумал Максим, - ничего не получится, надо переодеваться полностью. Он по?ёл, надел ещё Настину кофту и юбку. Подойдя, Максим ласково погладил Зорьку по ?ее, по бокам и уселся на скамейку. Корова опять понюхала, но возражать не стала. Джинь, джинь, джинь - запели струи молока. Ведро медленно, но верно наполнялось, поверхность молока, пенясь, ползла вверх и уже джух, джух, джух – глухо звучали струи молока.
Анюта была глаза и у?и деревни. Она знала всё. Шустрая, бойкая, вездесущая она старалась везде успеть, везде побывать, всё узнать. Она рано вы?ла замуж, но жизнь с мужем как-то не заладилась – он не одобрял её чрезмерное любопытство, другие привычки и недостатки ему тоже не нравились. На этой почве часто были ссоры, скандалы. Прожили они в браке семь лет, но Бог детей не дал, по этой причине муж от неё у?ёл. Анюта этот разрыв тяжело  переживала, долго не могла прийти в нормальное состояние. Затяжная депрессия, как дым от торфяников, затуманила её голову, теснила ду?у. Она плюнула на всё, на всё махнула рукой и, прежде всего, на себя -  перестала следить за собой, стала неопрятной, неаккуратной, неря?ливой, отчего быстро потеряла товарный вид. Теперь она уже и не мечтала о замужестве. Зато она была свободна, как птица, ничто не ме?ало ей  бывать везде, всё видеть и всё слы?ать. Кажется, Анюта могла выдержать всё, кроме неудовлетворённого любопытства. А ещё она была суеверна, верила во всякие приметы, в чертовщину, в дьявольщину, в злых духов. В Бога, однако, она не верила, в церковь не ходила. Она уже обо?ла деревню и обнаружила, что у Степановых гости, что они уже выпили по четыре рюмки. Почему по четыре? Это как раз просто. По деревенскому ГОСТу после четвёртой рюмки, как правило, начинают петь песни. Ни одно более или менее приличное застолье не обходится без песен. Если песню не заводили, то считалось, что застолье не удалось. В деревне пели все, даже те, кто не умел. Деревня находилась на границе России, Украины и Белоруссии, поэтому знали и пели все песни. «Как на горе там женцы жнуть, как на горе там женцы жнуть, - затянула звонким сильным голосом тётка Шура. – А попид горою яром, долиною казаки идуть», - дружно грянули остальные. Пели громко, красиво, на два голоса. Отметив этот факт, Анюта по?ла даль?е. А вот у Блиновых сидит Настя и доит корову. Сидит она, как всегда, у забора спиной к улице, чтобы не встревать в разговор с прохожими, не отвлекаться.
- Здрасьте, тётя Настя.
Настя молчит. «Вот, молчунья, - думает Анюта, - всегда молчит. Вот уж и правда – Настя – ненастье. Но, ничего, я тебя разговорю».
- Почему молчи?ь? Ну, молчи, молчи, сейчас ты у меня не только заговори?ь, но и запоё?ь. Ты знае?ь, что твой Максим ходит к Ольге Михайловой? Я лично два раза видела, как он вечером выходил от неё. Дождё?ься, что он совсем к ней уйдёт. Разве ты не види?ь, как она крутит перед ним задницей? Вспомни?ь мои слова. Ну, я по?ла.
Закончив монолог, она по?ла даль?е по намеченному мар?руту. Максим всё это время сидел не ?евелясь – боялся нечаянно выдать себя. «Вот, стерва, - подумал он, - заложила. Одно слово – бабье отродье. Разве мужик поступил бы так? Он сказал бы об этом мне, чтобы я был впредь осторожнее. Мужская солидарность – боль?ое дело». Закончив дойку, Максим процедил молоко и разлил его по кув?инам. Мысль о подлом поступке Анюты сверлила мозг, не давала покоя. Сочтёмся, - твёрдо ре?ил он. Он думал, прикидывал, искал варианты. Зная, что Анюта женщина суеверная, трусливая, придумал. Он ждал полнолуния – светлой ночи. ? вот она настала. Вечером  Максим взял горсть зерна, вымоченного в самогоне, по?ёл к дому Анюты и насыпал его петуху. Петух с благодарностью быстро склевал все зёрна. Будучи человеком мастеровым с юмором и выдумкой он когда-то смастерил чучело для огорода. Для прикола он сделал из старого котла череп, как настоящий – с глазницами, челюстями, зубами, из чёрного полиэтиленового ме?ка соорудил подобие туловища. На нём белой краской он нарисовал тазобедренный сустав, кости, рёбра. Получилось впечатляюще, натурально. Максим хотел было установить его в огороде, но Настя завозражала – выглядело это сли?ком натурально, мрачно, пугающе. Чучело так и лежало в сарае до случая. Сейчас Максим вспомнил о нём, достал, осмотрел, нарядил в балахон, – остался доволен, получилось хоро?о. Свою косу он брать не стал, вспомнил, что у Анюты есть коса,  она висит под навесом.
Анюта была метеочувствительная женщина. В новолуние и полнолуние она чувствовала себя плохо – болела и кружилась голова, её постоянно не покидало чувство тревоги и страха. Вот и в эту ночь ей было не по себе. Она не могла заснуть. Петух, как сбесился – до полуночи горланил песни. Если бы Анюта понимала пету?иный язык, то она услы?ала бы, что петух поёт неприличные часту?ки – матерные. Это Анюту сильно беспокоило и пугало. Она была уверена, что это не к добру. Наконец, в полночь сон начал одолевать её. Скорее, это был не сон, а тяжёлое забытьё. Анюта задремала. Но дремала она не долго.  В окно громко постучали. Анюта вскочила, сердце ёкнуло и заколотилось, по спине пробежал холодок. Она сидела на кровати, грудь сдавил панический страх, глаза рас?ирились, дыхание остановилось. Ярко светила луна, в кронах деревьев ?умел ветер. В окно продолжали стучать. Дрожа от страха, на цыпочках Анюта подо?ла к окну и приоткрыла крае?ек занавески. Увиденное поразило её, как гром. Перед окном стояла Она с косой в руках, в балахоне. Ветер раздувал одежды, обнажая белые рёбра и кости. От страха и ужаса Анюта на мгновение потеряла сознание, а, когда при?ла в себя, мозг её заработал в бе?еном темпе, ища путь к спасению. Она судорожно задёрнула все занавески, закрыла на все засовы дверь, придвинула к двери стол, ящики – забаррикадировалась. Затем она забралась в кровать, забилась в угол и накрылась с головой одеялом. Анюта сидела и дрожала, обливаясь холодным потом. Она когда-то слы?ала, что нечисть отпугивают крестом и молитвой, но не знала ни одной молитвы. Немного опомнив?ись, она начала истово креститься и  бормотать «молитву»: «Ёкарный бабай, ёкарный бабай, ёкарный бабай». Сколько времени она просидела в таком напряжении, не помнит – может быть час, может три, по крайней мере, достаточно, чтобы Максим успел убрать все декорации. Она всё время  крестилась и читала молитву. Наконец, окончательно придя в себя, она ре?ила всё-таки выглянуть в окно. Патологическое любопытство сильнее страха. Осторожно подойдя к окну, Анюта выглянула во двор. Во дворе ничего не было. По-прежнему светила луна и уже занимался рассвет. Напряжение спало, Анюта была в состоянии думать. Проанализировав случив?ееся, она отметила: за ней приходила Эта с косой, но спасла её молитва.  Если бы не молитва – капец. Сила молитвы – боль?ая сила. После ночных потрясений Анюта почувствовала опусто?ённость и боль?ую физическую усталость. Она свалилась на кровать и уснула крепким. но по-прежнему тревожным сном с твёрдой ре?имостью - завтра пойти в церковь помолиться и покаяться.

Пётр Романенко